Набоков очень близок Чехову. И прежде всего своей конечностью, конченностью. Это последние русские классики. Но Набоков жил в великой и страшной России, России, отказавшейся умирать "по Чехову", истекать в чеховской позитивной тоске. Как это ни страшно и странно, но революция окончательно обессмертила Россию, взвинтила уровень художественного постижения мира. Был поставлен грандиозный спектакль, давший пищу на столетия вперёд даже самому унылому позитивисту.

Чехов писал из Ялты:

"Я каменею от скуки – и кончится тем, что брошусь с мола в море или женюсь".

Набоков же вспоминает в "Других берегах":

"На ялтинском молу, где Дама с Собачкой потеряла когда-то лорнет, большевистские матросы привязывали тяжести к ногам арестованных жителей и, поставив спиной к морю, расстреливали их; год спустя, водолаз докладывал, что на дне очутился в густой толпе стоящих навытяжку мертвецов".


Очень люблю этот отрывок из "Бесконечного тупика". По нему получается, что Чехов был первым русским хипстером, разносчиком той страшной болезни безволия, что поедает наше нынешнее общество. Он бы отлично вписался в современную Россию с пьесами про то, как коллекторы из банка "Авангард" рубят ипотечный вишневый сад. А Набоков... Набоков нынешней России не нужен. Фигура страшная и трагическая, в массовом сознании он низведен до сочинителя текстового софткор-порно, служащего бесконечным источником вдохновения для онанистов всех мастей, пытающихся выдать гнусное половое чувство за постмодернистский маньеризм.