КОНТРА

Петр Семенович Прудов очень любил кальсоны. В них он чувствовал себя легко и безопасно, кальсоны (особенно на меху) наполняли его внутренним спокойствием. Кроме кальсон Петр Семенович имел пристрастие к радио и газетам, и если кальсоны его успокаивали, то пресса, наоборот, возбуждала. Этого Петр Семенович несколько стыдился. Окружающие думали, что Петр Семенович жадно вычитывает газеты или слушает речи вождей потому, что он преданный коммунист, стремящийся быть в курсе последних новостей партийной и общественной жизни. Но Петра Семеновича интересовало совсем другое - шпионские процессы. Всякий раз, когда по радио объявляли о разоблачении агентов японских, американских и немецких разведок, глаза Петра Семеновича начинали блестеть. Слушая об изобличенных извергах, он весь дрожал и дергался от нервного напряжения, ни за что на свете не соглашаясь отойти от приемника. Зная об этой его слабости, друзья на юбилеи дарили ему подписку на "Правду", а жена не смела возвращаться домой без вечернего выпуска газет. Дети росли справными малыми, по вечерам играли домино под кисленькое пиво, в борще не переводились сладкие кости, кальсоны приятно облегали ноги, а страна неслась все дальше и дальше в кровавый туман показательных процессов. Петр Семенович был счастлив, пока в один дождливый, пасмурный день ему не пришла в голову дождливая, пасмурная мысль.

"А что если эти процессы - по-настоящему? Вот на самом деле ловят столько шпионов и вредителей, столько убийц и саботажников?"

Петр Семенович задумался. Дождь барабанил по грязным окнам, в коридоре какая-то женщина (Клавка, судя по дребезжащему голосу) ругалась с каким-то мужчиной (профессор Яков Аркадьевич?), сонный таракан полз по вытертой плюшевой спинке стула, а Петр Семенович думал и думал о своем страшном предположении. Нет, его не пугала мысль, что стольких людей на самом деле расстреляли или отправили в лагеря, его не возмущали и абсурдные, издевательские обвинения, по которым это сделали (более того, он не видел в них ничего абсурдного или издевательского). Петра Семеновича пугала догадка, что пока вся страна, изнемогая от вредительства, диверсий и саботажа, ловила неуловимых, скользких, как змеи из центрального террариума, шпионов, он, Петр Семенович, просто сидел и играл в домино, полностью позабыв о своем коммунистическом долге.

Да что там домино, к черту домино, разве устроишь против домино диверсию? ЗАВОД! Петр Семенович совсем не следил за заводом, оставил без внимания сохранность станков, не проявил бдительности к поступкам коллег, не подслушивал разговоры и не записывал подозрительные фразы! Да мимо Петра Семеновича не то, что один шпион - сотня шпионов могла пройти, испортив шлифовальные станки, выведя из строя электрощитовой пункт и отравив заводскую систему водоснабжения! А столовая? Столовая? Бросил в пару чанов щепоть яда - и все, кранты трем сотням работяг! И с них, дураков, нечего взять - газет они читают мало, радио слушают изредка, но он-то, он-то, информированный, оповещенный, предупрежденный тысячу раз, как он мог допустить такую халатность?

Утром Петр Семенович собирался на работу, как на войну. Тщательно выбрился, надушился праздничным одеколоном, надел свежую, белую рубаху, сунул в карман штанов блокнотик и огрызок простого карандаша. Посмотрев в мутное зеркало коммунальной ванной, Петр Семенович улыбнулся своему сияющему отражению. "Кончилось ваше, фашистские изверги! Выходите по одному, сукины дети! Кто тут американский наймит?" Улыбнувшись еще раз, Петр Семенович выбежал из дома в похрустывающее свежестью утро.


На заводе оказалось скучно. Обычно Петр Семенович отбывал свою смену с равнодушием, на автомате выполняя привычные производственные действия. Рабочий день, не успев начаться, тут же проваливался в мутную мглу беспамятства, рассеивавшуюся после выхода из проходной. Но сегодня был другой день, день осознания, день просветления, день широко раскрытых глаз и торопливых заметок в спрятанном в ладошку блокнотике. День, когда Петр Семенович чуть не отрезал себе палец, засмотревшись на беседу бригадира цеха с главным мастером, день, когда он впервые за 15 лет заговорил с толстой усталой поварихой и допросил вахтера, день бесконечно тянувшийся, липкий, словно расплавленный на солнце гудрон. Разочаровывающий день. Несмотря на наблюдение за молодыми рабочими и неприкрытую слежку за парторгом ("Предатели всегда стремятся пробиться в партийные ряды" - учили газеты), несмотря на все маленькие и большие чекистские усилия, Петр Семенович не узнал ничего. Все было разочаровывающе тихо. "Слишком тихо" - решил он, назавтра удвоив усилия.

Снова ничего. Но рабочие приметили изменившееся поведение товарища и начали его сторониться. Петр Семенович со своей стороны приналег еще больше и стал следить за заводской верхушкой вне завода. "Какой же я дурак! " - думал он - "Кто станет сообщать секретные сведения и передавать взрывчатку на охраняемом заводе? Они встречаются за его пределами, где-нибудь в безлюдном месте, а на завод явятся только для последнего, рокового удара!"

Пару раз его замечали. Один раз избили (добавив сознания собственного героизма). Жена начала устраивать истерики по поводу его ночных отлучек, дети смотрели на отца как на сумасшедшего, соседи шептались. Через месяц усиленной борьбы с контрреволюцией вокруг Петра Семеновича образовался круг отчуждения. Через три месяца с ним перестал разговаривать даже вахтер. Дела шли неважно, никаких доказательств существования разветвленной вредительской организации не обнаруживалось. Но радио продолжало рапортовать о все новых и новых бандах, десятками разоблачаемых по всей стране. "Тут какой-то во мне изъян, какой-то во мне дефект, не позволяющий раскрыть это запутанное, коварное дело" - думал Петр Семенович, смотря в утреннее зеркало. Он похудел и осунулся, черты лица заострились и приобрели хищное, алчущее выражение. Даже незнакомые люди шарахались от него на улице, принимая за работника госбезопасности в штатском. Соседи по коммуналке и вовсе были уверены, что он сотрудничает с НКВД, и потому были ниже травы, тише воды. Петр Семенович замечал реакцию людей, но списывал ее на то, что им есть, что скрывать.

Сегодня он, впрочем, решил отложить борьбу с диверсантами ("А, четыре месяца уже без всякого результата, если один день пропущу, ничего не случится") и хорошенько выпить. Заложив за воротник и вернувшись домой свински пьяным, он долго ругался с женой, обзывая ее "антисоветской сукой" и "контрреволюционной гнидой". "Наверное, расстрелял в первый раз кого-то, вот и переживает" - шепотом сказала Клавка. Яков Аркадьевич понимающе кивнул.

Пробуждение после загула было ужасно. Организм, за четыре месяца чекистского служения совсем отвыкший от алкоголя, саднил и трещал, болел и мутил. Проспав на полчаса, Петр Семенович с трудом выбрался из кровати и, шатаясь, добрел до ванной. Выпил воды из-под крана, вымочил голову под холодной струей, посмотрел в зеркало. Там отражалась чья-то чужая, страшная, распухшая морда.

- Тварь - злобно сказал Петр Семенович другому себе. Еще раз выпил воды, еще раз посмотрел на отраженного чужака.
- Ну что, ну что во мне не так? Почему другие и ловят, и предотвращают, и раскрывают, а я не могу? Это же важный промышленный объект, их там должно быть как мышей на овощебазе! Блядь! Блядь тупая! Ничего не можешь, блядюга пьяная, ни на что не способен ради великой советской Родины! Она тебя, сучонка, кормила, поила, одевала, обувала, учила, в люди вывела, а ты ей даже ебаным шпионом отплатить не можешь!!! - заорав, Петр Семенович со всей дури ударил кулаком в ненавистную мутную рожу. Дзынькнув, старое зеркало разлетелось осколками, по кулаку потекла кровь. Петр Семенович присел на край ванны, опустошенный, обреченный, опозоренный самим собой.
- Ну вот, теперь еще и социалистическую собственность испортил, паразит. Что дальше делать будешь? Соберешь осколки, перемолотишь в стеклянную муку и подсыплешь Якову Аркадьевичу в суп? Он-то, небось, в отличие от тебя, тунеядца, действительно на благо Родины трудится - подняв один из осколков, Петр Семенович задумчиво посмотрел в свое отражение. Искривленный кусок зеркала внезапно сообщил его лицу новую, странную черту. Что-то глубоко азиатское на секунду промелькнуло в отраженном Петре Семеновиче, промелькнуло и тут же погасло, ушло вглубь.

- А может... я и есть шпион? На каждом заводе должно быть по шпиону и вредителю, но на нашем заводе никто не шпионит и не вредит... за исключением меня. Я же... за всеми подслушиваю и записываю, я же собираю информацию и копирую схемы цехов, я же выслеживаю партийных работников и вынюхиваю, что у них за слабости и можно ли на них надавить! Меня же сторонятся люди, от меня же шарахаются в стороны, при мне же понижают голос до шепота... Ниньбао! Гайодзюса тарамэсу! - неожиданно для себя крикнул Петр Семенович непонятную фразу. Проклятый осколок зеркала выпал из его рук, но не разбился, и по-прежнему отражал злобное азиатское лицо. Лицо вредителя, шпиона и предателя. В ужасе завыв, Петр Семенович выбежал из ванной.

Поймали его через неделю, при попытке прорваться в японское посольство. Во время обыска в карманах нашли подробные планы производственных цехов и досье на всех работников завода канализационных труб малого диаметра. К досье прилагались рекомендации по вербовке партийных работников, а на планах были указаны места, подходящие для закладки бомб.

Расстреляли Петра Семеновича в самом начале марта, в Чистый понедельник.



Благодарю oboguev за подсказанный сюжет. Я также буду благодарен читателям, которые не постесняются развернуто высказаться.